…Журналистка отказалась покинуть зал суда. Наотрез. Судья повторил требование — она ни шагу назад. Заявила, более – не свидетель. И пообещала обратиться в полицию за препятствия профессиональной деятельности.
Появилась охрана. В зале стало тише. И журналистка покинула зал суда с гордо опущенной головой.
Так продолжился очередной день слушаний по «Делу академика Мальцева» — процессу, который тянется уже второй год. Явление даже по нашим ярким временам откровенно незаурядное. Шутка ли, Олег Викторович иже с ним обвиняются в государственном преступлении (посягательство на конституционный строй Украины и захват государственной власти), в создании и финансировании незаконного военизированного формирования. Чего и в мирное время было бы предостаточно для читательских и зрительских волнений, а что уж толковать о нашей эпохе.
Двенадцать разгневанных
Сидя в полутёмном зале суда (проблемы с электричеством, о чём предупреждало объявление в фойе — то есть, в вестибюле), я вспомнил «закрытый» просмотр на Одесской киностудии конца семидесятых. Киношникам, журналистам и другим любимцам богов удалось лицезреть некий американский кинофильм. В широком прокате он не был и быть не мог (конец 50-х, холодная война), прозывался «Двенадцать разгневанных мужчин» и слыл у знатоков и снобов мировым шедевром.
Речь в той ленте шла именно о судебном процессе. Обвинение в тяжком преступлении. Итог — угроза тягчайшего приговора. Электрический стул.
Но кинозрители попадают в зал не в начале процесса, а в его финале. Всё предшествующее — преступление, арест, следствие, допросы, доказательства — уже позади. Слово за присяжными. Двенадцать артистов в этих непростых ролях. Люди самых разных сословий, профессий, взглядов и убеждений. Но едины в том, что в их руках оказалась судьба и сама жизнь согражданина.
Со вступительных титров, помнится, зрители оказываются с ними в комнате присяжных. Из которой по Закону до вынесения единогласного вердикта («Виновен» или «Не виновен») выхода нет. И всё действие полноформатной картины проходит в той одной-единственной комнате. Непрерывно.
Замшелый классицизм, скажете? Век семнадцатый-восемнадцатый? Занудство?
Отнюдь. Лента хоть и чёрно-белая, полтора часа экранного времени почти одних только разговоров и пять-шесть сменяющих друг друга планов, а какой эффект! Мировой шедевр, ремейк которого уже в двадцать первом веке сотворил разнообразно известный Никита Михалков.
И что особенно интересно: о сюжете этой ленты до сих пор спорят не только искусствоведы и кинокритики, но и профессионалы юрисдикции-юриспруденции. Именитые криминальные психологи и специалисты Права считают это талантливым кинорассказом об опасности для правосудия: вредная субъективная предубеждённость, поверхностность суждений, распущенные нервишки, доминанта настроений — пафос гнева неправедного. И главное — сиротство той самой презумпции невиновности, за которую часто и в суде некому заступиться.
Читали это участники наших встреч в нынешнем зале суда? Смотрели тот фильм? Размышляли на эту животрепетную тему? Мягко говоря, есть о чём: ведь речь и в нашем случае об авторитете правосудия, государства и общества, о судьбах живых людей, у каждого из которых, как и у нас с вами, жизнь одна.
Свидетель, который не хочет быть свидетелем
Но вернёмся к эпизоду с журналисткой. Казалось бы, что тут неясного? Закон есть закон. На одном из предыдущих заседании её уже просили покинуть зал по той же причине. И тогда она, помнится, безоговорочно выполнила предложение судьи. Но на этот раз — отказ. Не убедила её и повторная просьба судьи. Пояснила: более не желает быть свидетелем. Ну, судья, конечно, нашёл способ выполнить требование закона. Появилась служба судебной охраны и в зале стало тише. Правда напоследок журналистка пообещала обратиться в полицию. Ну, чем ни начало для нового киношедевра? Но рефлекс сценариста пробудил мысль: вот — дай такой эпизод в киносценарии. Кто же поверит? Разве так бывает? Ведь даже футбольные болельщики знают с детства: с судьёй на поле не спорят. А вот — поди ж ты…
Одиннадцать против одного
Словом, в зале суда возымела место некоторая заминка. А в памяти — всё тот же киношедевр. Там, в комнате присяжных, почти все единодушны. И надолго здесь не задержатся. Подсудимый виновен — ясно, как день. Чего же тут рассусоливать! Так думают одиннадцать из двенадцати. Целая футбольная команда. Дружная в своей убеждённости. Кроме одного. Нет-нет, он не отличается категорическим отрицанием вины подсудимого. Этот присяжный только… сомневается.
Какого лешего? Что в этом деле не ясно? Обвинение собрало и предъявило суду вроде как убедительные доказательства убийства. Мотив ясен. Свидетели опрошены. Орудие преступления налицо. Почти полное единодушие полпредов народа. То и стать быть, «Виновен!» — и разошлись по домам. А что осуждённого ждёт электрический стул, так это уж как водится. Тем более и жара тяжкая, духота. И скоро начинается бейсбол. Да и вообще — неплохо бы поужинать. Но штука в том, что по Закону решение присяжных должно быть единогласным. А тут, понимаешь, один, сомневающийся, против. Кстати, по легенде первый вариант названия этой ленты — «Человек, который сомневался». А пятилеткой позже в СССР был снят фильм о правоведе, сомнения которого спасли жизнь молодому парню, обвинённому в убийстве.
А великая это штука — сомневалка в серьёзных делах. Трудная, утомительная, отнюдь не упрощающая жизнь. Да что там, прямо усложняющая её. Но — великая, поскольку бывает спасительной. Что? Не всем дана? Увы…
Гнев нарастает
И одиннадцать присяжных мужчин из 1957 года гневались всё более. Потому что двенадцатый в своих сомнениях оказывался несомненно логичным. А вот показания свидетелей — более чем сомнительными. И с орудием убийства что-то не склеилось. И всё, вроде бы в том «Деле» комфортно ставшее по своим углам, зашаталось и расплылось, как при браке оптики и киноленты. И ясный близкий результат (Порок наказан, добродетель торжествует!) явно отдалялся. И в атмосфере природной жары всё выше и выше поднимался градус гражданского гнева. Менялась интонация диалогов, грозно возрастал тон общения. Вот-вот схватятся за грудки.
И впрямь — разгневались мужчины. Вроде и не сказано было пару-тройку тысяч лет до нашей эры: «Iuppiter iratus ergo nefas».То есть, ты сердишься, Юпитер – значит, ты не прав. Ещё древние знали: громы-молнии гнева и агрессии часто – признаки неправоты и отсутствия серьёзных аргументов, а не пламени справедливости. И завещали нам помнить о том, что «Гнев в серьёзных делах — скверный советчик». Не говоря уже о гневе неискреннем, надуманном и откровенно заказном.
Вопиющий в пустыне
Или вот, поди, забудь такой эпизод.
Смеркалось. Как уже сказано, в суде имели место электроперебои. Судья выходил из зала. И тогда в его отсутствие представитель одной общественной организации взял слово. Дважды. Перво-наперво он предложил всем журналистам в зале представиться лично и назвать издания, которые они представляют.Аудитория дружно ответила тишиной.
Инициатор развил и мотивировал своё обращение следующим образом: а может быть присутствуют кое-кто не от СМИ, а просто подкуплены и подосланы? Разумеется, это не цитата, но за близость к тексту ручаюсь. Между прочим, альтернатива мне показалась надуманной: во все времена, а в наше — в особенности, можно иметь мандат от того или иного издания, редакции, учреждения эт цетера. И при этом быть подкупленным-подосланным. Но ни я, ни автор обращения и на сей раз ответов от собравшихся не дождались. Случившееся и последовавшее драматурги называют угрюмым молчанием. А фельетонисты — гласом вопиющего в пустыне.
Гнев праведный и неправедный
В «Деле» академика Мальцева, активно влияя на формирование общественного мнения, так или иначе участвуют и те, кому не дана эта самая сомневалка. Между тем, оснований для её активизации было сколько угодно.
Задолго до обысков, задержаний и арестов, а тем паче с начала «решительных действий», фигуранты истории этой стали героями многочисленных слухов и сплетен, в том числе в виде публикаций. И не в рубрике «Ходят слухи», а в качестве абсолютной истины. Их авторам оказались вовсе ни к чему Закон, следствие и суд для того, чтобы во всём разобраться и всех осудить. Да ещё как — мол, враги народа. Ни много, ни мало. Вот уж, во истину «Злые языки страшнее пистолета». Никакой презумпции невиновности. И никакой трактовки сомнений в пользу обвиняемых, поскольку нет никаких сомнений.
Может быть, современным сценаристам и режиссёрам пришла пора подумать о фильме «Человек, который не сомневается…»?
И прокурор, профессиональный правовед (со студенчества отлично знающий, что право на приговор в цивилизованной стране имеет только одна инстанция — суд), никогда не обращал внимания на это безобразие. Зато с укоризной заметил публикации, лишённые матерщины, скороспелых истерических приговоров, сомневающиеся и поддерживающие подсудимых.
Внезапно проснувшиеся
А вот любопытное обстоятельство. Все эти журналистки-свидетели, общественники с камерами, бдительные активисты — где они были четырнадцать месяцев?
Четырнадцать месяцев судебных заседаний. Год с лишним. Не день, не два. А их — как не бывало.
Ни публикаций, ни трансляций, ни праведного гнева. Тишина. Как будто «Дела» такого и вовсе не существовало. Не интересовало никого. Хотя обвинения, напомню, были всё теми же: государственное преступление, посягательство на конституционный строй, создание незаконного военизированного формирования. Шутка ли! Но вот, поди ж ты, по тому же процессу вышел на волю под залог немецкий журналист. А следом коллеги академика Мальцева из НИИ. Пятеро. Само дело начало шататься и трещать по швам, поскольку сомнений становится всё больше. Как в Одессе, так и в СМИ за рубежом, где это дело освещается регулярно без хамства и истерик. И называют его там, скажем прямо, заказным.
Понятно, что в Украине сейчас так громко не говорят. Скорее шепотом. Но очень многие всё понимают и ждут. Ждут выхода академика Мальцева. И это становится уже вопросом времени. И вот тут — откуда ни возьмись! — активисты. Журналисты. Провокаторы. Все разом. Все бдительные. Все с камерами и трансляциями. Все требуют представиться, подозревают в подкупе, спорят с судьями.
Совпадение?
Не думаю.
Одесситы в первом и полуторном поколениях говорят: «У нас даже мама папу просто так не поцелует». А здесь целый рой бескорыстных общественников? Год с лишним, в основном, спали спокойно, а теперь вдруг проснулись с гражданской бдительностью, по-толстовски – «Не могу молчать!»? И давай глаголом жечь сердца людей. Так не бывает, сами понимаете.
Бывает иначе: когда дело начинает рассыпаться, срочно требуется накалить атмосферу. Создать шум. Изобразить народное возмущение. Чтобы судья, не дай Бог, не усомнился. Чтобы презумпция невиновности не вспомнилась. И чтобы сомневающиеся, не дай Бог, не получили лишнего аргумента.
Вот тогда у нас, по Стейнбэку, появляются «Гроздья гнева». Вовремя. Очень вовремя.
А что гнев этот неправедный — так кто ж об этом задумывается? Главное — громче. Главное — увереннее. Главное — без сомнений.
Тех самых сомнений — великой штуки, которая не всем дана. И слава Богу, скажут некоторые. А то как бы чего не вышло. Вдруг правда выплывет. Куда это годится?
Академик, который вернулся
Вообще говоря, долгое время в процессе активно участвовали два прокурора. Один явно лидерствовал в этом тандеме. И всякий раз, ссылаясь на требования закона и особую опасность фигурантов «Дела», энергично протестовал против выхода содержащихся под стражей под залог. Что, кстати, также предусмотрено тем же законом.
А через год отсидки выяснилось, что никакой особой опасности большинство из арестованных не представляют и не представляли никогда. И вполне могут находиться по месту жительства, являясь в суд без конвоя — конечно, с соответствующими обязательствами. Каковые они добросовестно исполняют уже в новом году.
А вот ходатайство защиты об отводе не в меру гневного прокурора суд, в конце концов, взял и удовлетворил. Но Олег Викторович оставлен в прежнем положении.
И это при состоянии его здоровья, о чём имеются соответствующие свидетельства. Если скажу, что «там» — не санаторий, уверен: вы поверите мне на слово. А ведь речь идёт о сочетании болезней, прямо опасных для жизни учёного, имя которого известно далеко за пределами страны. Почему он не может жить вне решёток, лечиться и посещать суд установленным образом?
На очередную апелляцию ответ стереотипен: опасен! Может влиять на два с лишним десятка свидетелей. И вообще — исчезнуть. Аргументируется это из раза в раз стереотипно, под копирку. И защита в очередной же раз аргументирует апелляцию просто и логично: об обысках и предстоящем аресте знал Олег Викторович, ещё находясь за границей.
Знал — и вернулся.
Вернулся — и был арестован.
Если он догадывается о своей виновности, с какой бы стати вернулся в страну, чтобы потом из неё бежать? Не вернее ли было предположить, что академик желал предстать перед правосудием и оправдаться? Во всяком случае, сомнения здесь посетили бы всякого здравомыслящего землянина. А закон требует такие сомнения трактовать в пользу обвиняемого.
Да-да, та самая презумпция.
Но по всей видимости, такие аргументы ни на обвинение, ни на суд пока не действуют. Не принимают их во внимание и разгневанные непутём общественники и журналисты, задолго до суда уже вынесшие свой приговор — несомненный, окончательный и бесповоротный.
Как должно быть и как есть
Да, а гнев угасал у тех одиннадцати мужчин, которые поначалу в большинстве своём не тратились на сомнения-колебания, постепенно, всё больше натыкались на сомнения одного из них, выпускали пар. Становились тише, вдумчивее и… логичнее. И по одному, по двое переходили от «Безусловно виновен» к «Нет, не виновен».
Бывает?
А кто-то опять скажет, что кино — правда искусства. А она сплошь и рядом не соответствует правде жизни. Первое — это так, как должно быть. А второе — это так, как есть.
Ответ один: мало ли что у нас «есть»! И как ни странно звучит, но Закон (если только он и впрямь Закон) близок к правде искусства. Потому что, как бы не складывалось в реальной жизни, он трактует всё сущее именно так, как должно быть.
И никак иначе…