От редакции. Нашему главному редактору, заслуженному журналисту Украины Киму Борисовичу Каневскому удалось встретиться и побеседовать с академиком Мальцевым Олегом Викторовичем. Интервью это состоялось в Одесском следственном изоляторе, в котором учёный содержится уже полтора года.
— Олег Викторович. Явление, которому не случайно присвоено Ваше имя и в самых разных публикациях уже привычно называется «Дело Мальцева», известно достаточно широко. Музы масс-медиа давненько не проходят мимо. И я с трудом представляю себе нашего земляка и вообще – согражданина, который бы не был в курсе. Известно оно и гражданам других стран. Но для начала разговора давайте представим себе зрителя, читателя и слушателя, который только сейчас узнаёт о том, что академик Мальцев больше года содержится под стражей. Или такого, который как-то где-то что-то слышал, как говорится, всяко-разно. Именно – разно. И хочет знать хоть некоторые подробности от самого академика Мальцева. Раз уж удалось с Вами встретиться, уважим эту здоровую любознательность – что скажете Вы сами? Например: с чего на самом деле всё началось?
— С обысков. Государственное бюро расследований (ДБР) провело их у меня, у моих коллег и сотрудников несколько десятков — везде, где только можно, нельзя и ненужно. Это было в феврале 2024 года. После этого, в общем-то, и появилось первое «Дело» – в отношение моего коллеги Константина Слободянюка. Коснулось это и ещё одного человека, не помню даже, как его зовут. Так возникло оно, это «Дело» в ДБР по огромному количеству и качеству статей с громоподобными формулировками – в том числе государственная измена, оправдание российской агрессии, вмешательство в работу электронных систем и даже незаконное хранение оружия. Эти страшные формулировки предъявляли суду – и судья подписывал любые документы. «Дело» вели адвокаты Ольга Панченко и Максим Шевченко. А я тогда не был в нём фигурантом. Вот так это, можно сказать, и началось. По итогу расследования этого «Дела» в ДБР никаких подозрений мне не предъявили, меня даже не допросили в качестве свидетеля, хотя в рамках этого «Дела» у меня были обыски и дома и в офисе, а также изъяли мое имущество – телефоны, компьютеры, спортивное и охотничье оружие, которое было официально зарегистрировано в Нацполиции. Примечально, что в ухвалах на обыски в основном фигурировало мое имя, хотя по делу я не был даже свидетелем.
— Припомните, как Вы тогда это восприняли? Как к этим чудесам отнеслись?
— С недоумением. Особенное недоумение вызывали формулировки – «Враги народа», «Предатели» и «Измена Родине». А незаконное хранение оружия вообще повергло меня в шок, так как все оружие я меня зарегистрировано официально.
— Ничего себе начало! Но, Олег Викторович, по моим наблюдениям, этому дебюту предшествовал ещё и некий нулевой цикл. Что-то вроде подземных толчков, подхваченных желтенькими СМИ. Речь ещё не шла о «госпреступлениях»; зрителю-читателю-слушателю сообщалось о вашем моральном облике и об экзотических приключениях подобного толка.
— А, вы об этом? Я об этих вещах вообще не говорю по причине того, что это уже давным-давно всем надоело. Помню, у нас была такая ситуация много лет назад, на научном симпозиуме. Там было больше 150 человек. И одна женщина встала и прямо, открытым текстом говорит: «Мальцев, ну, а как Вы вообще живёте после того, как Вы женщине сделали двух детей и бросили её?» Такая вот была провокация. Они же думали, я стану отказываться от этого всего. А я говорю: «Где она? Сюда её? И детей тоже. Как вообще это от меня скрывают такое богатство! Ведите девушку и детей тоже». Как бы это было ни забавно, факт остается фактом, что эти сексуальные предрассудки уже тогда эксплуатировались — десять лет назад, одиннадцать лет назад. Это все не новые вещи. Когда в 2024 году СБУ задержала моего ассистента Анну Филиппову и мою коллегу Марину Иллюшу, то их допрашивали на предмет того, с кем я сплю. Какое это имеет отношение к госбезопасности во время войны, я искренне не понимаю. Но, видимо, — имеет, раз им это так важно, как оказалось. То есть, по сути, абсурд дошёл до того, что люди, которые занимаются госбезопасностью во время войны, интересуются какими-то там сексуальными связями Мальцева. Это наводит на мысль о том, что их само содержание дела не интересует. Их интересует конкретная личность, которую зовут Мальцев, и как этой личности можно больше навредить при помощи своих полномочий.
— Ещё довольно широко распространялось видео с некой дамой, которая над толпой взгромоздилась на фронтон входа в Ваш офис. И оттуда поведала миру о Ваших к ней, так сказать, поползновениях – открытым текстом. Занятно, что именно такие, пикантные и откровенно неполитические инсинуации магнитом привлекали внимание читателей и зрителей к Вашей особе.
— Это журналист Мария Ковалева. Только меня там не было в тот момент. Дело было возле офиса адвокатской компании и никого, кроме охраны офиса и самой Ковалевой там не было. Кричала она это все с высоты трёх с половиной метров, находясь на козырьке адвокатской компании. Не знаю где найти человека такого роста, чтобы достать до неё было. Поэтому она это просто выдумывала на ходу и кричала.
— Ладно, шутки шутками, в конце концов, можно было бы посмеяться, и забыть. Но лично Вы находите какую-то связь между теми толчками, тем эпатажем жёлтенькой прессы и нынешней ситуацией?
— Нет, не думаю, что эти вещи связаны между собой. Я сейчас попытаюсь объяснить. Одесса она стоит на таком явлении, как «Куш». Знаете? Вот мне мой шеф первый всегда говорил: «Да не надо ничего делать. Ищите деньги». Если во Франции говорят: «Ищите женщину», «Шерше ля фам», то в Одессе — «Ищите деньги». Вот с ними необходимо работать, с деньгами. Как только денег не станет, интерес исчезнет мгновенно у всех. Кто в Одессе будет напрягаться без денег? Вспомните фильм про Мишку Япончика «Однажды в Одессе», который сняли более 10 лет назад. Там говорили: «В Одессе революцию бесплатно не сделаешь, это уж точно».
— Я должен уточнить как историк. Это письмо Соколовской, которая работала от ЦК РСДРП(б) в одесском подполье. В её шифровке Ленину сказано просто и ясно: пришлите денег, потому что в Одессе революцию сделать бесплатно нельзя.
— Именно так. К чему я это говорю? В Одессе всё просто так, кроме денег. И поэтому с моей личной точки зрения, если кому-то я и понадобился, то только из-за денег.
— Ну, допустим, понадобился из-за денег. Это понять не сложно. А «Измена родине» откуда взялась?
— Давайте откровенно. Никаких обвинений в измене Родине у меня в деле нет. Как ни старались наши процессуальные оппоненты, но даже их воспаленный и спонсированный разум не смог ничего придумать на эту тему. Меня обвиняют в сговоре на свержение конституционного строя (статья 109-я) и создании незаконного военизированного формирования (статья 260-я). К слову, статья 260 даже не относится к преступлениям против основ национальной безопасности и уж точно не подследственна СБУ, это подследственность Нацполиции.
Возвращаясь к деньгам. Вопрос «откуда у Мальцева деньги» часто слышали мои адвокаты от следователей по этому делу. Когда мы снимали разные проекты, очень многие спрашивали: «Мальцев, ну, откуда у Вас деньги на эти проекты?».
И людям, которые задают такие вопросы, в головы не приходит, что деньги можно зарабатывать, а не красть. А у них же мышление такое: где Мальцев крадёт деньги? Они не понимают, что науку можно с помощью технологического элемента превратить в деньги.
Например, если мы едем в научную экспедицию, то привозим оттуда материал, который дальше превращаем в технологии и на этом зарабатываем. То есть, по сути своей, ни СБУ, ни контрразведке и полиции в головы не могло прийти идеи — захватить бизнес Мальцева, развалить его, уничтожить и так далее — по причине того, что они все не понимают, а где тут деньги…
Вот смотрите: если я, например, начальник порта, то меня можно убрать с должности, поставить своего человека и зарабатывать. Но на деле у меня, Олега Мальцева, из активов только доски, фломастеры и видеокамеры. То есть, ну, что ты отберёшь? Все офисы арендованы. Какой смысл вообще атаковать такую организацию. Есть только один-единственный способ что-то получить в этой ситуации — это найти человека внутри организации, который знает, как работают технологические схемы и у кого есть доступ к этим системам и клиентам. Человек, который знает, как зарабатывать на интеллектуальной собственности. И в руках которого поток клиентов.
— В те времена Вы почти непрерывно и очень плотно занимались делом, были предостаточно загружены и перегружены, чтобы связывать всё это ещё и с будущими «Государственными преступлениями».
— Давайте так: условно поделим людей на умных и не очень. Здесь половина СИЗО сидит, откровенно говоря, недалёких людей. Например, спрашиваю одного парня: «Как ты сюда попал?». Он говорит: «Духи украл». То есть, люди, которые сознательно систематически совершают преступления – это профессиональные преступники. Но здесь есть и те, которые не понимают, каким образом они сюда попали. Так вот, когда профессиональные преступники совершают преступления – они готовятся и к тому, что их могут рано или поздно задержать и посадить в тюрьму. То есть, они себе алиби обеспечивают, какие-то защитные функции отрабатывают, уже имеют годы опыта.
Но когда вы, извините, за всю жизнь не совершили ничего противоправного, когда вы — юрист и мыслите юридическими категориями, то для вас обвинения подобного рода крайне странны.
Так вот, когда это всё произошло, я сразу сказал — кто это все устроил. Но у меня же есть партнёры. Вы понимаете? А партнёрам очень не хочется верить в то, что кто-то из их товарищей, с которыми они там съели пуд соли, их предал. И не просто предал, а фактически решил захватить интеллектуальную собственность и клиентов, и избавиться от всех, кто может этому помешать.
— Французы говорят, что предают только свои.
— Да, исключительно, так. Ну, а Вы же прекрасно понимаете, я Вам сейчас перечислю, кто мог помешать им это сделать. Это Константин Слободянюк. Где Константин Владимирович сейчас находится? В следственном изоляторе. Это номер один. Второй, кто им мог помешать это сделать — адвокат Ольга Панченко. И, в общем-то, так и произошло. Как Вы знаете, Ольга Викторовна здесь в СИЗО семь дней на пятом корпусе отсидела, освободил её Апелляционный суд под залог. Её всячески пугали на протяжении этих двух лет — начиная с первого обыска в феврале 2024 года, много пытались на нее воздействовать, лишь бы она просто ушла из дела. Ей предлагали разные компромиссы.
— А отступного ей предлагали?
— Нет, этого не было. Разное предлагали. Думаю отступные адвокату Панченко «зажабили» просто. Это шутка, безусловно.
— Тут более чем уместна, мне кажется, реплика. В какой- то момент появилось некое анонимное письмо, где как раз предлагалось договориться миром…
— Это письмо было в декабре двадцать третьего года, а первые обыски начались в феврале двадцать четвёртого. Письмо пришло на почту адвоката Ольги Панченко – на ее официальную адвокатскую почту. В письме было предложение выдать немножечко «коштов» для того, чтобы у Мальцева всё было хорошо. Также там предлагалось предоставить всю информацию, которая позволит быстренько отреагировать и решить, скажем так, все вопросы в будущем.
Однако, авторы письма не совсем поняли — кому они это отправили и с кем имеют дело. Вместо денег, адвокат Панченко написала заявление в центральное управление СБУ и даже ездила туда на прием, как мой адвокат.
А через 2 месяца началось. В феврале 2024 года ДБР и военная контрразведка пришли с первыми обысками. Фигурантом по делу был Константин Слободянюк и некий его знакомый, имени которого уже не вспомню. Я уже об этом говорил в начале интервью.
— Как Вы думаете, почему в дальнейшем, когда об этом уже вот сколько прессы, — масса публикаций и с плюсом, и с минусом превысила давно критическую, — об этом письме вообще нигде ничего ни слова не говорится, хотя ведь оно очень многое меняет?
— Давайте я Вам напомню: в этом деле есть вещи, про которые вообще никто ничего не говорит. Например, в первый день, когда меня арестовали в реабилитационном центре, во всех газетах распространили информацию о том, что у меня изъяли 90 единиц оружия. Было дело? Было. Только не уточнили историю этого оружия. Если бы читателям рассказали историю этого оружия, то писать об этом вообще не было бы смысла. Потому что тогда бы их спросили: «А зачем вы это пишете?». Это оружие было изъято не в рамках дела, в котором мы сейчас находимся — вот этого, 260-й и 109-й статей. Оружие было изъято в рамках первого дела ДБР 29 февраля 2024 года, где я даже не проходил как свидетель, не говоря уже о статусе подозреваемого.
Меня арестовали только через полгода после изъятия этого оружия — 12 сентября 2024 года и уже в рамках другого дела – СБУ.
Возвратимся к делу ДБР и изъятому у меня оружию. В рамках этого дела суд в аресте оружия отказал и обязал прокурора его мне вернуть, так как оно всё зарегистрировано – раз. И не является боевым оружием – два. Также, суд обязал вернуть и патроны к этому оружию, поскольку они не боевые, а охотничьи и были куплены в магазине официально, с разрешениями на оружие. Прокурор подал апелляционную жалобу и Апелляционный суд ему отказал. Моим представителем в судах по этим вопросам была адвокат Ольга Панченко.
Но оружие они мне так и не вернули. После апелляции, которую Ольга выиграла, возбудили новое уголовное дело в Нацполиции, потом в СБУ. И уже в сентябре 2024 года вы увидели в СМИ сообщения об изъятом у «вооружённой банды» оружии.
— Вы говорите «Они». Кто такие «Они»?
— Это именно «они». «Они» — это неоднородная масса. Поэтому я и говорю «Они». Если бы это был какой-то конкретный правоохранительный орган, я бы сказал: «Это прокуратура». Но нет — это не контрразведка и не прокуратура. Это преступная группировка из разных людей в разных правоохранительных органах: из контрразведки, из прокуратуры. То есть банда, состоящая из людей в разных правоохранительных органов. Поэтому — «Они». Это не какой-то конкретный орган.
Почему сложно сказать, кто виновен? Потому что сам орган говорит: это наши сотрудники, но мы ничего не делали. И в общем-то, по сути, это так и есть. Есть конкретные сотрудники, входящие в «банду», которые своими поступками позорят весь правоохранительный орган.
Помните фильм «Такси»? Там говорят: второй способ работы полицейского — задержание. Он говорит: «Я думал, ты его с поличным взять хочешь». А ему отвечают: «Доказательства можно потом найти, мы всегда так делаем». Вот это и есть второй способ работы полицейского — задержание. Они приехали утром, в 6:00, в реабилитационный центр, где я был после реанимации. С «Альфой» задержали меня — я был на инвалидной коляске. Поволокли в суд, за два дня меня быстро арестовали. И доставили в это заведение, где я сейчас нахожусь уже год и семь месяцев.
У этих людей, которых я называю «Они» есть потрясающая способность — они научились обещать. Обещают всем какой-то неведомый результат, какой-то безумный. И я уверен в том, что судьям они до сих пор обещают что-то в стиле «мы докажем», «вы увидите НСрД». Только никаких НСрД в моем деле нет. Возможно, это одна из причин, по которой прокуратура так упорно тянет с предоставлением доказательств в суде.
Помните, я рассказывал: по первому ДБР во время расследования было несметное количество статей, в рамках которых проводили обыски и изымали имущество. А знаете, сколько дошло до суда? Одна! Одну нетяжкую статью предъявили Слободянюку. И даже этой статьи там нет. Я видел материалы дела — и как адвокат могу сказать: будет хороший оправдательный приговор. К слову, по этому делу ДБР только одних компьютеров-телефонов у нас изъяли на сумму более 200 тысяч долларов.
У меня дома изъяли даже Айкос и… ручку Паркер. Эти предметы исследователи на экспертизах — на предмет наличия в них прослушивающих устройств. Я не шучу: именно это они подавали на экспертизу и спрашивали, является ли это прослушивающим устройством. Вы представляете, что должно в голове у человека твориться, чтобы это делать? То есть, люди либо не разбираются, либо издеваются. Мне кажется, издеваются. Не может офицер спецслужбы не разбираться в элементарных вещах. Но складывается впечатление: либо они не понимают, с чем имеют дело, либо просто издеваются.
— Как Вы можете прокомментировать то, что по заявлениям ваших адвокатов — за одно событие вам предъявили три статьи Уголовного кодекса?
— Вы спрашиваете о трёх статьях за одно и то же событие. У меня есть три версии. Первая — версия моего адвоката: юриспруденция — это не самая сильная сторона деятельности наших процессуальных оппонентов. Видимо, в университете нужно было лучше учиться.
Почему суд этого не видит или не желает видеть? В целом у нас с судебной системой беда. Реальная беда. Идёт война, непонятно, что происходит. За это время судебная система допустила огромное количество ошибок, если можно так выразиться. Как это работает в демократических государствах? Да, во время войны спецслужбам расширяют полномочия. Но одновременно создают орган, который жёстко спрашивает за использование этих полномочий. Когда за превышение полномочий посадят первого, второго, третьего — остальные десять раз подумают, прежде чем эти полномочия использовать в своих личных интересах.
А когда человеку дают полномочия, он первый раз совершает преступление, второй, третий, четвёртый. Потом прокуратура говорит: их пора сажать. А они отвечают: «За что? Нам дали такие полномочия». То есть, началась война, спецслужбам дали карт-бланш, а спрашивать за эти полномочия некому. Они делают что хотят. Потом говорят: «После перемоги разберёмся». Но вы же прекрасно понимаете, что победить мало — нужно, чтобы после войны что-то осталось: люди, бизнес, экономика. Нельзя же жить всё время за счёт партнёров.
Поэтому есть вторая гипотеза. Когда люди не видят границ, BMW себе во время войны покупают и ездят на них по городу. Возникает вопрос: как они обслуживают такие машины на свою зарплату? Значит, где-то появляются дополнительные деньги.
И ещё один важный момент: у нас никогда не было конкурентов. Поэтому у нас никогда не было и проблем ни с правоохранительными органами, ни с кем. Назовите мне ещё одну такую научную организацию, как наша. Нет такой ни у нас, ни в Европе. Она уникальная.
— А Национальная Академия наук, государственная?
— Государственная академия наук получает бюджетные деньги. У нас — частная структура. Такой больше нет. Поэтому нам даже дорогу перейти было некому. У нас не было конкурентов. И вдруг — СБУ, военная контрразведка. Какое мы имеем отношение к военной сфере. Военная контрразведка должна заниматься военными. Если бы мы действительно были плохими людьми, наше дело должно было вести территориальное управление СБУ, а не военная контрразведка. Откуда она здесь взялась? Задайте себе вопрос: почему служба, у которой нет полномочий заниматься гражданскими лицами, берётся за такую работу вместе с ДБР? У каждой службы своя специализация.
А дальше начинается история. Люди, которые всё это организовали, сделали это не просто так. Им кто-то должен был помочь. В это время мы начали работать над новой олимпийской стрелковой системой. Все знают, с какой скоростью я решаю задачи. Возможно, кого-то сильно напугали наши планы с американцами: построить здесь стрелковые стенды, спортивные комплексы.
Я тренировался с тренером национальной сборной Украины по стендовой стрельбе, с Николаем Николаевичем Мильчевым. И вокруг всего этого началась какая-то возня. Некоторые наши партнёры решили пойти в другую систему — частную. Мы занимались олимпийской системой «Скит» (круглый стенд), государственной, а они ушли в частную. Есть такой вид спорта — спортинг. Он не олимпийский, это охотничья стрельба. Очень популярный и очень дорогой вид спорта. Там крутятся огромные деньги. Этим занимаются генералы, адмиралы, полковники.
Сейчас охота запрещена из-за войны, а стрелять людям хочется. Спортинг — идеальная замена: стреляешь по тем же мишеням, но на стенде. Один из организаторов дела в отношении меня — Дима — был буквально одержим охотой. Я думаю, всё началось так. У него есть жена Валентина. Она, видимо, решила, что может больше, поверила в себя сильно. Понимаете, деньги, дорогие машины, оружие — всё это рядом. Возникает желание всё это получить. Появляются новые знакомства, дружба. В Одессе дружба просто так не возникает. Она всегда для чего-то. Потом, видимо, в какой-то момент девушка выпила и начала говорить, что ей нужен дом, квартира, самолёты, машины. И в этом кругу появились люди, которые решили помочь реализовать эти желания.
А Дима оказался перед фактом: нужно украсть деньги. Но чтобы это сделать, нужно было нейтрализовать Ольгу, Костю, меня и ещё нескольких людей. В итоге в этом кругу сформировалась группа людей, которая решила осуществить задуманное. Это похоже на рейдерский захват, хотя формально это не совсем рейдерство. Смысл был простой: забрать деньги, а тех, кто может их потребовать обратно, нейтрализовать.
— Но ведь когда здесь все это началось, Вы находились за границей. Может быть, имело смысл не спешить возвращаться? Остаться за рубежем и оттуда бороться за справедливость и правоту?
— Есть такое понятие — честь. Так как вы говорите, может поступить бизнесмен. Мне нужно было идти навстречу судьбе.
— У вас была уверенность в том, что закон непременно восторжествует?
— Нет, конечно. Я просто не думал, что они настолько глупо и бестолково меня посадят. У нас даже шутка была в адвокатских кругах: лучше иметь в отношение себя незаконное уголовное дело, чем законное.
Помните историю о человеке, которого ведут на казнь, а ему предлагают сбежать? Последние слова Лямоля и Коконнаса (Дюма). Его любовница всё подготовила: лошади, деньги, дорога. А Коконнас спрашивает: «Ты после этого сможешь меня любить, если я сбегу с поля боя?». Для офицера той эпохи честь была выше жизни.
Для меня принцип простой: лучше быть, чем казаться. Нельзя изображать из себя того, кем ты не являешься. Если бы я остался за границей, они бы начали брать здесь людей в заложники и говорить: «Возвращайся, иначе мы их не отпустим». Что бы это изменило?
Я помню одну книгу по психологии поведения в экстремальных ситуациях. Там задавался вопрос: «Если на ваших глазах изнасилуют вашу дочь, сможете ли вы потом жить дальше?». И я тогда подумал: когда человек предаёт своих партнёров, друзей — как он потом живёт с этим? Как он может дальше жить, зная, что сделал? Вот этот Дима. Он знал, что предал нас — в угоду своей жене и каким-то новым друзьям по спортингу, где они организовали эту банду и дали ему возможность всё украсть. Как он теперь с этим украденным будет жить? Вот это вопрос. Есть деньги, которые ни за какие деньги не нужны. Точно так же есть поступки, которые ни за какие поступки не нужны. С моей точки зрения, оставить своих подчинённых здесь, а самому уехать — я таким никогда не был.
— Не менее деликатный вопрос. Вы приняли решение поступить так, предали себя закону, уважая его и рассчитывая на него. Прошёл уже год с лишним, фактически второй год. Настроения за это время, наверное, были разные — здесь ведь не санаторий, да и здоровье не идеальное. Были моменты, когда вы задним числом сомневались или пожалели?
— Нет. Ни разу. И сейчас не жалею.
— Как академик Мальцев воспринимает нынешнее положение дел? Второй год идёт, всё топчется на месте.
— Я уверен, несмотря ни на что, закон восторжествует. Это уже ясно. Все понимают, что в любом случае мы победим. В том числе и те, кто привели нас сюда. Вот прокурор постоянно говорит в заседании – если вы отпустите Мальцева из-под стражи, он уедет в Германию. А почему не в Италию или Португалию? Если бы я хотел, уже давно уехал, например, в Нидерланды и жил бы, и спокойно работал там.
Для меня важно, кто я. Я утром смотрю в зеркало — и для меня важно, кем я остаюсь. Для некоторых других людей это не так важно. Поэтому я иначе поступить и не мог. Я никогда так не поступал. Наверное, поэтому ко мне и отношение такое — потому что никогда иначе не поступал. В жизни у меня было много ситуаций между жизнью и смертью. И я всегда выбирал смерть вместо жизни — и пока жив слава Богу. Человек не может быть без совести и без чести. Иначе это уже не человек. Для меня нельзя быть мразью. Не для этого Бог человека рождает. Нужно показывать это на практике. Я и показал, что так можно. Хотя, конечно, говорить о морали на таком уровне и при таких деньгах… Но посмотрим.
Я уверен, что наши оппоненты просто не знают, что делать дальше. Они сделали столько шагов, что уже не могут всё повернуть назад. Если бы это сделать на первом этапе — после первых обысков — ещё можно было бы всё откатить. А сейчас уже столько всего наделано, что они уже не доказывают что-то, а спасают себя от уголовных последствий того, что они натворили.
— За это время Вам предлагались какие-то варианты? Всё же начинали письмом с предложением разумного компромисса.
— За это время сотрудники ДБР или СБУ никаких денег не вымогали, если Вы об этом. Такого не было. У нас был один случай в самом начале в декабре 2023 года и то мы не знаем конкретно — кто именно это был.
— Небольшое отступление: как помните, у меня к Вам всегда было множество вопросов. А сейчас их, кажется, больше, чем прежде. И ещё исторически недавно в голову не приходило, что мы не увидимся год-полтора. И что встретимся в такой обстановке. Признаюсь: впечатление очень тяжелое, мне как-то не по себе. Но едем дальше:
сотрудники правовых сфер, о которых Вы говорите, правоведы по образованию. Все. Возможно, плохо учились — это другое дело. А дипломы у всех есть. Но есть ещё одна дипломированная инстанция — журналисты. И есть читатель, зритель, слушатель — те, кто потребляет нашу продукцию. А продукция эта – мягко говоря противоречива. У серьёзного читателя голова должна идти кругом. Вот читает современник об академике Мальцеве, его Экспедиционном корпусе, научных трудах, диспутах, лекциях, отечественных и международных симпозиумах. О его книгах, фильмах. И тут же – о том, что он – лжеучёный…
— Я понимаю. Адвокаты с первых дней говорили им: вы что, с ума сошли? Нужно нажать две кнопки в Интернете — и вы увидите, что речь идет об адвокате, кандидате наук. Всё это в открытом доступе. А они отвечают: нам это не надо, это неправда.
Им на обыске показывают научные журналы со статьями — тоже не надо.
— А что надо?
— Не знаем.
— Социальный заказ чувствуется. Но опять-таки, есть читатель, зритель, слушатель. Вас в какой мере он интересует?
— Читатель меня, конечно, интересует. Только у меня нет возможности сейчас с ним общаться. Всё моё общение с читателем — через адвокатов. У меня здесь нет средств связи. Ничего. Только телевизор. Кроме адвокатов, я ни с кем не общаюсь. Вообще у меня строгий распорядок дня. Просыпаюсь, привожу себя в порядок, иду в следственные кабинеты. Ко мне приходит адвокат Евгения Васильевна Тарасенко — мы готовимся к делу. В половине второго возвращаюсь на корпус. У меня много научных работ. Есть тетради, ручки — я занимаюсь наукой. Мне есть чем заниматься.
— Мы когда-то с вами говорили о параллелях науки, искусства, литературы, в том числе и журналистики. Говорили о том, что эта деятельность требует, кроме всего прочего, особого состояния, в простонародье это называется вдохновением. Что вас вдохновляет здесь? Вы же продолжаете научную работу.
— Многие считают, что в Одесском СИЗО есть отдельное здание имени Мальцева — колл-центр с компьютерами, где я всё делаю. Они его ищут по всему СИЗО. На самом деле всё просто: тетрадка и ручка.
— Но что-то же должно вас вдохновлять?
— Ваши иные коллеги по цеху — журналисты — пишут о том, что я тамплиер, наполовину — воин, наполовину — монах. Келья у меня есть.
— Вот Вы смеётесь. А что вас здесь развлекает?
— Меня развлекает сама ситуация. До сих пор не понимаю, что я здесь делаю. Как сформулировать, что я здесь делаю? По версии обвинения, я и ещё 22 человека — всего 23, из них десять женщин — без боевого опыта собирались захватить власть в Одессе при помощи страйкбольного оружия и зарегистрированного гладкоствольного оружия. Нарезного оружия почти не было — около десяти единиц, и то все охотничье. Это оружие для спортивных дисциплин — «Бегущий кабан», «Бегущий олень». Это не боевое оружие. Спортивные ружья дорогие — пятнадцать-двадцать тысяч долларов. Охотничьи можно купить за 1500. Спортивное оружие делается из других материалов — выдерживает огромный настрел. На охоте человек стреляет 10–20 раз. На тренировке — 20 выстрелов за два часа. Поэтому нагрузка на ствол огромная. Более того, «Калашников» весит 3,5 кг. А спортивное двуствольное ружьё — около пяти килограммов. Как с ним бегать по городу и власть захватывать?
— Когда мы с Вами писали книгу о журналистике, обсуждали почти все её аспекты.Но тогда даже не говорили о жёлтой прессе. Если бы сейчас готовили продолжение или второе издание книги «В стране Журналистика», Вы бы коснулись такой темы, как желтая пресса?
— Пресса информационных войн? Если посмотреть на историю Института, то можно увидеть, что информационные войны против нас вели очень сильные структуры. Это и Союз журналистов, и тайный профсоюз журналистов Одессы, и русская православная церковь. Но они проиграли нам первую и вторую информационные войны. Когда возбудили главное дело, у нас уже не было тех возможностей, которые были раньше. Если бы они играли честно, всё закончилось бы за неделю. Но мы имеем дело со спецслужбами — да ещё и во время войны. Любое наше действие трактуется, как борьба против Украины, а не против конкретных недобросовестных офицеров, которые пригрелись, чтобы зарабатывать деньги. Сразу говорят: они хотят уничтожить спецслужбы. Мы не хотим уничтожать спецслужбы. Мы хотим, чтобы восстановился закон. Пока одни сотрудники спецслужб сидят в тылу и выполняют коммерческие заказы, их коллеги гибнут на фронте.
И когда на втором году войны люди внезапно начинают покупать машины за 50 тысяч долларов — это выглядит странно. И, честно говоря, это свинство. Что касается желтой прессы, нас пытались троллить, про нас писали, что только можно и где только можно — Вы же помните. Но, честно говоря, я никакой жёлтой прессы не вижу. В Украине её нет — это моё личное мнение. Она отсутствует. Называть прессой сайт без обязательств, где написано «Антикор» или что-нибудь подобное я не могу. Сейчас это называют масс-медиа — такое облагороженное название.
У меня был момент: они ссылались на «Думскую». Я сказал, что «Думская» — даже не средство массовой информации, а обычный информационный сайт. Но своё дело он делает, сеет. Однако, если вы хотите со мной разговаривать, должны оперировать компетентными источниками, а не чем попало. Я вам тогда такой же сайт напишу. Нужно понимать, для чего создан этот сайт — чтобы ни за что не отвечать.
— А как читателю отличить одно от другого?
— Нужно проверять источники, с которыми вы работаете. Есть разница между «The New York Times» и «Думская?». Есть уровень средств массовой информации и степень политизации. Раньше были журналисты, которых нельзя было заподозрить в политизации. Принцип был простой: что вижу — то и снимаю, пишу только о том, в чём лично участвовал. Представим: я журналист и мне нужно написать плохую статью об адвокате Панченко. Мне нужно ее очернить. Как писать статью о Панченко, если я её не знаю? Первое, что я бы сделал — познакомился бы с ней. Позвонил бы и сказал: «Ольга, я журналист такого-то канала. Уделите мне час времени. Мне предлагают написать о вас статью». Пригласил бы на ужин, чтобы понять её как личность. Почему мои заказчики хотят, чтобы я написал гадкую статью? И уже после знакомства понял бы — писать или не писать.
Моё субъективное мнение. Мы добились того, что задушили журналистику в Украине во время войны. Запрет на публикации, ограничения — и что в итоге? Украинскую журналистику отбросили на пятьдесят лет назад. При этом враги сделали наоборот — развили мощную журналистскую систему, воспитали огромное количество военкоров, корреспондентов. У них есть кому писать. А у нас кто пишет? Одни и те же люди. Говорят: «Украинская правда» и ещё кто-то. А кто ещё?
Мы сами задушили журналистику. Нет ни военкоров, ни корреспондентов.
О чём может писать жёлтая пресса? Только о плохом Мальцеве. О хорошем писать не дадут. Вот ко мне на заседания суда регулярно приходят «патриоты». Почему-то мнгогие патриоты стали журналистами. Я не понимаю, откуда появилась формула «патриот = журналист». Была смешная ситуация: человек приходит в горсовет, его просят показать удостоверение. Он открывает барсетку — оттуда высыпается пятьдесят журналистских удостоверений.
— Какое вам показать?
Понимаете? Удостоверение можно дать и умному человеку, и дураку. Когда такие люди приходят в суд освещать моё дело, посмотрите, как они это делают. Журналист должен иметь работы. Вот, например, у Вас масса журналистских работ. Так же и с учёными. Как понять, учёный человек или нет? У учёного есть научные работы: книги, монографии, лекции.
Если открываешь соцсети — а там только фотографии голых женщин и ничего научного — смотришь базы Scopus, а там тоже ничего. За три минуты можно понять, кто перед тобой.
Даже если человек защитил кандидатскую для имиджа, у него должно быть минимум шесть научных статей, когда он писал кандидатскую. Если человек не писал монографий, не публиковался, не сдавал научные работы — какой он учёный? У науки должны быть научные продукты. Поэтому, отвечаю на ваш вопрос так: жёлтой прессы в Украине нет. Её заменили люди вроде Оксаны Поднебесной — когда-то они были журналистами, работали на телевидении. Теперь они ходят по судам с камерой, устраивают провокации, чтобы заработать пару копеек на жизнь, потому что их больше никуда не приглашают. Кому нужен такой журналист?
Если мне нужен серьёзный журналистский проект, я буду искать профессионала — человека, который способен организовать работу и руководить как главный редактор.
А эти люди на такое просто не способны.
— У адвокатов особая роль в этом деле. Что вы скажете о них?
— Чтобы заниматься такими делами, нужно быть женщиной. Мужчинам это гораздо сложнее. Наших адвокатов-мужчин сразу начали давить: либо уходите из дела, либо завтра поедете на фронт. Так они и действуют: вызывают в сторону и говорят — выбирай. Женщин пока на фронт отправить нельзя. На наших киевских адвокатов давление тоже было.
Вот хотел еще пример привести: обыск в офисе на Гоголя. Ничего не нашли — ноль. Кстати, почти все их обыски заканчиваются нулём. Так вот, чтобы проводить обыск в адвокатской конторе, должен обязательно присутствовать представитель совета адвокатов. Представитель Совета адвокатов сидит и читает постановление суда и начинает смеяться. Там было написано такое, будто космический десант высаживался в Одессе и еще всякая всячина в стиле Стругацких. И этот адвокат говорит: что вы за бред тут написали? Ему говорят: хорошо-хорошо. Смейтесь-смейтесь. Поглядим, кто будет смеяться последним…
Когда обыск закончился, адвокат вышел из офиса — и его сразу попытались забрать в ТЦК. Вот так они реагируют на критику.
Они ведут себя бесцеремонно, грубо. И у них чувствуется личная месть. Эта личная месть проявляется в каждом следственном действии. Они рассчитывали, что мы сразу сдадимся и получим свои десять лет. Как мы посмели им сопротивляться?
— Как известно, человек по природе способен адаптироваться к разным ситуациям, потому что ситуации постоянно меняются. И, наверное, поначалу было тяжело, но со временем человек привыкает. Вы здесь уже находитесь год с гаком. К чему вы не можете привыкнуть? А к чему-то, может быть, уже привыкли.
— К беззаконию. К этому привыкать я не могу и не собираюсь. А в остальном тут всё одинаково: корпус, камера, передачи, телевизор. Еду мне передают хорошую. Местную еду я не ем. Распорядок простой: следственные комнаты, работа с адвокатами, потом возвращаюсь и работаю над научными текстами. Потом посмотрел телевизор, поужинал и так — по кругу. Я даже научился играть в шахматы — играем каждый день по одной партии. Играю с сокамерником. Тюрьма останавливает человека и даёт время подумать. Здесь этого времени много.
— Здешний дебют, говорят, пожизненно незабываем и многое определяет?
— Когда я сюда поступил, попал в жёсткие условия. Меня сразу посадили в карцер на 10 суток. Потом выяснилось, что это незаконно. Мой адвокат Евгения Тарасенко обратилась в суд и суд признал эти действия незаконными. В определённый момент времени мне даже повесили замки на решётках, сказали — вообще не выпускать из камеры и поставить два поста. Я сказал: вам же самим открывать эти замки. На первом корпусе я прожил почти год в таких условиях: прогулка, телевизор, адвокаты приходят — поработал, обратно в камеру. Холодно, обогревателя нет. Когда им нужно было меня «привести в порядок», как они считали, они жаловались начальнику. Тогда начальник давал команду подчинённым, чтобы меня помучили. Мы с Евгенией Васильевной решили действовать по закону.
В итоге замки сорвали, пришли другие сотрудники, всё сняли ломом. Этот беспредел закончился.
Потом начальник ушёл, пришёл исполняющий обязанности. Сейчас всё нормально. Я какого-то геноцида не вижу. Но недавно прокурор из Одесской областной прокуратуры пришёл, сфотографировал мою камеру и сказал, что у меня слишком шикарные условия. После этого меня перевели в более плохие условия.
Я до сих пор не понимаю, что значит «слишком шикарные условия» в СИЗО. Теперь я живу в более плохих условиях. Со Слободянюком поступили также. Вот такая ситуация.
В начале было очень жёстко. Тогда был другой начальник, который дружил с нашими оппонентами. Он всячески издевался надо мной чужими руками: сажал в карцер, запрещал передавать диетическую еду. Но мы разобрались и с карцером, и со всеми остальными вопросами. Если действовать по закону и не требовать ничего сверхъестественного, жить здесь можно.
Конечно, СИЗО — не санаторий. Это не те условия, к которым я привык. Но как-то справляемся. Научной работой заниматься мне не мешают.
Я могу писать статьи в научные журналы. Единственное, хотелось бы какой-нибудь прибор или устройство для расчётов и чертежей, но правила внутреннего распорядка это запрещают. Поэтому работаю ручкой и тетрадью.
— А вот давайте пофантазируем, представим себе — так или иначе всё закончилось. Всё, всё это — страшный сон, остаётся в прошлом. Вы свободный гражданин, свободной страны. Что вы будете делать? Продолжается работа Экспедиционного корпуса? Журнал выходит?
— Всё, продолжаем работать, как работали – заниматься научной деятельностью. Но тех наших бывших коллег, которые это организовали, будем привлекать к законной ответственности.
Да они это и сами понимают там, с той стороны, что как только я освобожусь, сразу ситуация кардинально поменяется для них. И больше красть на интеллектуальных активах Института у них не получится.
Меня каждый день и здесь, в СИЗО, спрашивают: когда вас освободят?
Я отвечаю: наверное, на следующем заседании. Иду вчера после видеоконференции (с судебного заседания), света не было, возвращаюсь. Навстречу — три начальника.
— О, у Вас, что вечерняя прогулка? А когда вы уже освободите нас от своего присутствия?
Они уже сами шутят. Им мы надоели. Они понимают, что мы просто так здесь сидим, что никакой вины за нами нет. И что просто кому-то нужно каждый месяц зарабатывать на том, что мы здесь сидим.
— И комментарии тут излишни. Тем более, встреча наша подходит к концу. Какими словами вы бы сейчас простились с читателями?
— Я думаю так: человек должен быть вежливым прежде всего. Поэтому скажу: до скорых встреч.
— То есть, вы к нам?
— Конечно. Моя позиция простая: я сам вежливый и хочу, чтобы со мной люди тоже вели себя вежливо. Не всегда в жизни это получалось. Наверное, половина моих болезней — результат этого. Когда-то Новиков писал: «Я тоже, разумеется, сидел. Спасибо, что не повешен и не расстрелян». Половина страны сидело. Многие великие люди сидели. Жеглов говорил: «Наказание без вины не бывает». Наверное, я что-то недосмотрел. Моя проблема — это моё д’Артаньянство. Моё хорошее отношение к сотрудникам. Я всегда думаю о людях лучше, чем они есть на самом деле. Если бы тогда я в определенный момент уволил двух человек, возможно, ничего бы не произошло. И пусть это был бы публичный скандал, но он был бы на свободе, а не здесь, в тюрьме. Зато дорогостоящая эта ситуация сполна показала, кто есть кто…
С академиком Мальцевым в Одесском СИЗО встретился заслуженный журналист Украины, член НСЖУ с мая 1980 года, Ким КАНЕВСКИЙ